/ / А. Воробьёв - "Железная игра"

Последние новости

  • 07-февраля-2017 выпущен IRONDooM v.2.19.5 далее
  • 08-октября-2017 выпущен IRONDooM v.2.19.2 далее
  • 01-октября-2016 выпущен IRONDooM v.2.19 далее
  • 04-августа-2016 выпущен IRONDooM v.2.18 далее
  • 30-января-2016 выпущен IRONDooM v.2.17 далее
  • 11-ноября-2015 выпущен IRONDooM v.2.15.5 далее
  • 10-октября-2015 выпущен IRONDooM v.2.15 далее
  • 31-мая-2014 выпущен IRONDooM v.2.13 далее

Опрос

Курите ли Вы?

Форум

А. Воробьёв - "Железная игра"

25 марта 2017  
admin
0  
4 457  
7
'Аркадий

Глава 1. Олимпийская купель

  • Огонь и лед борьбы
  • Возвращение из небытия
  • Ось от кареты императрицы Елизаветы
  • Я выбрал трудный путь
  • «Если наше будущее мы желаем видеть победоносным»

За кулисами столько народа, что порой кажется, будто попал в переполненный трамвай. Разноязыкая речь сливается в монотонный гул. Приподнявшись на носках, смотрю поверх голов. Судьи в белых рубашках столпились у стола апелляционного жюри и толкуют о своем. Битком набитый зал разгоряченно шумит.

А я остываю. Катастрофически остываю. Так нельзя. Поворачиваюсь и иду к разминочному помосту. Шероховатые ладони привычно соединяются с насечкой грифа. Штанга на груди. Жму раз, жму два, жму три. Эх, так бы пожать ту, соревновательную, при виде которой по телу невольно пробегает судорожный озноб.

Судейской дискуссии, кажется, не будет конца. Случайно ли именно перед моим подходом К. Эмрич подал протест? Может быть, может быть. Но американские тренеры Терпак и Гофман в мгновение ока ухватились за эту возможность испробовать нас на излом и выжимают из ситуации все, что она может дать.

Остываю. Снова берусь за гриф. Соревнования застопорились чуть ли не час назад, а судьи все не могут .ничего решить. Таскаю, таскаю железо... Как бы не переборщить. Останавливаюсь, смахиваю со лба горячую испарину и, ругаясь про себя, делаю вид, что равнодушно и покорно жду.
Идут Олимпийские игры. На дворе 1952 год. Хельсинки бурлят. Впервые выступая на всемирном спортивном форуме, советская команда мощно теснит американцев с давно обжитых ими олимпийских высот. Те обороняются на одних участках, наступают на других. На игровых площадках, на водных и беговых дорожках, на рингах и борцовских коврах, в секторах и на снарядах идет невиданный поединок: воля против воли, сила против силы, быстрота против быстроты... И у нас, в зале "Мессухали-2", отданном "железной игре", раздаются сдавленные крики, надтреснутым колоколом набатит штанга, мышцы натягиваются так, что кажется, еще немного - и пополам.

У американцев уже есть две золотые медали. Столько же и у нас. Вернее сказать, у нашей команды, потому что нам с Трофимом Ломакиным еще предстоит вести бой, и чем он закончится - бог весть. Волнуюсь. Жду. Журналисты, хищно покусывая перья, тоже ждут своего - сенсаций. Десятки объективов караулят каждое твое движение и с одинаковым удовольствием запечатлеют как достижение, так и провал. Достижений пока нет. Провала тоже, но я на самом краю. Я у черты. Штанга... Кроме этого противника, у меня есть еще и другой. Личный. Непонятный. Опасный. Как поручик Киже, лица и фигуры не имеет. Когда мне тяжелее всего, он, внезапно подкравшись, наваливается на меня, виснет на штанге, ночью наливает глаза.

Его невидимое присутствие я почувствовал, когда в жиме выполнял первый подход. Эх и хорошо же я начинал! Спокойно. Основательно. Штанга на груди. Как и полагается, делаю двухсекундную паузу. Уверен в себе, как подъемный кран. Сейчас раздастся хлопок - сигнал начинать упражнение, и стальной снаряд привычно, словно сам собой, всплывет над головой. Но сигнала нет. Черт возьми, чего ждет судья?! Вес привычный, но я не собираюсь вечно держать его на груди. Секунды - и третья, четвертая, пятая... уже не звенят в ушах, а гремят, как барабан. Пятая, шестая... Они рушатся на меня, как обвал. Мне трудно устоять. Когда я уже на грани отчаяния, вот он, раздался долгожданный хлопок.

Надо бороться. Начинаю жать и с ужасом чувствую, как первыми предвестниками беды плывут перед глазами туманные круги. Но штанга уже взяла разгон. Сознание мутится, но руки привычно довершают дела. Мне плохо. Словно через стенку доносятся слова:
- Опустить!

Стальные блины лязгают о помост. Когда ухожу, меня слегка ведет в сторону. Мелькает сбоку чье-то лицо: человек улыбается, ему кажется, что я дурачусь. Часто дышу. Пришел в себя. Что называется, оклемался. Сейчас бы в самый раз ринуться в борьбу. Тут-то и случился этот незапланированный перерыв.
Испытание временем, кажется, закончилось. В исполнении диктора еле узнаю свою простую русскую фамилию. Второй подход. Начинал спокойно, а теперь тороплюсь. Штанга этого не любит. Свет тускнеет в глазах. Руки вялые, мягкие, словно без костей. Звон упавшей штанги - неудача! - действует на меня как нашатырь: дернул головой, отступаю назад.

И вот третий подход. Судья из ФРГ опять задерживает хлопок. Жду. Бешусь. История повторяется, а я бессилен что-либо предпринять. О, если б судья услышал мои безмолвные проклятия! Ему бы, наверно, стало не по себе. И снова всем своим существом чувствую приближение беды. От меня ничего не зависит. Отступать некуда. Надо бороться.

Стискиваю зубы и жму. Руки чужие. Штанга медленно двигается вверх. Она уже выше линии бровей. Успеть бы, успеть... В глазах плывут, ширятся, пересекаются туманные круги. Меня нет. Осталось только усилие, острое и резкое, как боль. Мрак, словно чернила, заливает глаза. Успеть бы... Еще хоть один миг!

Последнее ощущение: зал становится торчком, валится на борт, словно гибнущий корабль. Сотни людей крутят немыслимую мертвую петлю. Потом ничего.
Темнота.


Медленно возвращаюсь к свету из небытия. В ушах возникает многоголосый крик. Ко мне кто-то бежит. Сам я лежу на помосте и держусь за гриф. Мышцы трепещут в судорогах. Сознание ушло, но руки как схватили штангу, так и не захотели отпускать.
Я пытаюсь отлепиться от грифа. Не получается. Пальцы окостенели. Не слушаются. Наконец отпускаю хват. С помощью товарищей - они подхватывают меня под руки - шатающейся походкой ухожу за кулисы. Только там окончательно прихожу в себя.
Худо, ох как худо! Не поднял вес. Да еще отключился на глазах у всех. Боксеры, которых свирепый удар бросает в глубокий нокаут, и те, наверно, чувствуют себя веселей. Неужели так будет всегда! Неужели и в следующем подходе обрушится на меня эта напасть?!

* * *
Когда это началось? Может быть, в Одессе? В 1946 году? Я был тогда водолазом и в свободное время часто наведывался на пирс, возле которого швартовались наши соседи - "морские охотники". Где-то в уголке памяти остался у меня друг юности - пудовичок, с которым немало я баловался в родных Тетюшах, маленьком городке на высоком правом берегу Волги. Всем своим существом запомнил я восхитительный гул усталых мышц, прекрасное чувство силы, пружинную готовность к действию в любой миг. На флоте мне пошел двадцатый год. Как было устоять, когда за плечами такое славное атлетическое прошлое. Но зачем жить прошлым, если рядом на пирсе лежит "штанга" и, значит, можно показать, что и ты не хуже людей.
Штанга была не настоящей, а так - "ось от кареты императрицы Елизаветы", а уж если быть совсем точным, то не от кареты, а от обыкновенной вагонетки. Братва, те, кто поздоровей, иногда подходили к ней и пытались поднять. Получалось не у всех. На "штангу" поглядывали с уважением, как на живое существо.

Чаще всего брался за нее матрос по имени Семен. Когда он решал поразмяться, все почтительно расступались, невольно любуясь статной, бугристой от мышц фигурой силача. Потуже подтянув пояс, Семен делал глубокий вдох, и корабль, по матросскому обычаю выколотый на его груди, при этом словно всплывал на гребень волны. Вскинув штангу на грудь, Семен без видимого напряжения выжимал ее несколько раз.
Однажды, вдоволь насмотревшись на силача, я дождался, пока он уйдет, и решился попробовать свои силы. Водолазы всегда слыли на флоте за сильных ребят. Да к тому же был у меня за плечами пудовичок. Короче говоря, я надеялся, что благополучно одолею новый для меня снаряд.
- Братва, можно попробовать?
- Валяй!
Я с натугой воздвиг штангу на грудь, с быстрой тревогой ощутив, что такой тяжести еще никогда не знал. Но, как говорится, взялся за гуж... Поднатужился и поднял. Только почувствовал, что словно промелькнула перед глазами легкая тень. Впрочем, заниматься самоанализом я тогда склонен не был.
- Ух, тяжела!
В ответ раздался дружный смех.
- Чего ты хочешь! - Дружки весело хлопали меня по плечам. - Он чемпион Черноморского флота.
А ты кто?
От этого сообщения ко мне сразу вернулся изначальный кураж. В свои неполные двадцать лет я был полон оптимизма и тотчас решил, что должен непременно догнать наших признанных силачей.

Теперь, как только выпадала свободная минутка, я направлялся на пирс. Ось приятно холодила ладони. Мышцы привычно, как отлаженный механизм, выполняли работу и приятно гудели, когда вечером я ложился спать. Так, незаметно для себя, сначала неторопливым шагом, потом рысцой, а разогнавшись, и бегом, отправился я в погоню за своим соперником - Семеном. Вольно или невольно он стал моим лидером, и, потянувшись за ним, я устремился в путь, растянувшийся, как потом оказалось, не на один десяток лет.

Всего через месяц я уже поднимал ось столько же, сколько и Семен, - по восемь-десять раз. Когда это произошло в первый раз, радость с примесью легкого наивного тщеславия переполнила мою грудь. И тотчас подумал: "Ну а дальше что?"
У меня не было ответа на этот вопрос. К счастью, нашелся хороший товарищ и подсказал ответ.
Друг мой, Борис Чичков, насмотревшись на мои вагонеточные тренировки, решил, что мое усердие пора направлять в иное русло. Сам он давно занимался тяжелой атлетикой в клубе "Водник" на бульваре Ришелье.

- Давай я тебя отведу в настоящую секцию! - предложил он...- Узнаешь, что такое спорт. Ну как?
Видно, лицо мое выразило сомнение (в слове "спортсмен" мне чудились претензии на исключительность, незаурядность, к которым я, простой моряк, совсем не был готов), потому что Борис вдруг принялся горячо убеждать меня в том, что без техники, без настоящего тренинга далеко не уйдешь. Я и сам был того же мнения, давно мечтал о настоящем тренере, но гожусь ли, подойду ли - вот в чем вопрос.
- Посмотреть бы сначала!
- Завтра и посмотришь, - сказал Борис. - Договорились?
В тот день моя бляха с якорем сверкала, как никогда. Клеши были острей, чем меч. Но я вновь и вновь осматривался, не найдется ли какой изъян.
- Хорош, - заключил Борис. - Пошли.
- А примут? - в последний раз усомнился я.
- Положись на меня. - В голосе друга звучала каменная уверенность. В зале шла работа. Тренер ленивой, развалистой походкой, по которой тяжелоатлета узнаешь из тысяч людей, расхаживал вдоль помоста и словно наслаждался грохотом, который свежему человеку показался бы невыносимым.
Присев на шведскую скамейку, я поначалу скромно изображал фигуру молчания, но, заметив, что до меня никому особого дела нет, начал прикидывать: намного ли штанга на помосте весит больше, чем наша добрая матросская ось. Чем больше смотрел, тем больше во мне просыпался интерес: "Подниму ли?"

Иные ребята и ростом были пониже, и весом поменьше. Как ни суди, по всем статьям выходило, что не должен я им уступить. Осмелев, я дождался, пока тренер Валентин Лебеденко очутился возле меня, и возник перед ним как лист перед травой:
- Разрешите, я попробую поднять. - А ты когда-нибудь брался за штангу?
- За настоящую не брался. Поднимал ось от вагонетки. - Кажется, я покраснел.
- Тогда не надо, - сказал он, окидывая меня внимательным взглядом. - Это большой для тебя вес: 90 килограммов. Ни к чему.
- Я только попробую. Ну разрешите! Один разок! - Ну давай, толкай, если невтерпеж. Тренировка остановилась. Все с любопытством уставились на матроса, который с неумелой поспешностью, как был в клешах и форменке, одну бескозырку только и снял, выскочил на помост и с трудом взвалил штангу на грудь. Толкнул вверх, но снаряд лишь слегка подпрыгнул и упал обратно. Новый толчок, и снова лишь насмешливо звякнули "блины".
Я занервничал. Покосился на штангу, лежащую у ног, на ребят. Выпросил еще одну попытку. И снова неудача. Штанга лишь дернулась в моих руках, точно на кочку наехала, не вверх не пошла.

Стало жарко. Я уже понимал, что пора остановиться, но остановиться не мог. Видя такую горячность, Лебеденко успокаивающе положил мне руку на плечо:
- Хватит, хватит! Вижу - сила есть. Надо тренироваться. Тогда будешь поднимать.
- Но я должен ее поднять.
- Как-нибудь потом.
- Последний раз, честное слово!
- Настырный ты, морячок! Ну да ладно. Давай! Уговорил!
Никто больше не тренировался. Все смотрели на меня. Показалось даже, что "болели".
- Давай, морячок, не дрейфь!

Я положил гриф на грудь, коротко вздохнул и, весь растворяясь в неимоверном усилии (тело завибрировало, как тугая струна), толкнул. Еще не веря, постоял секунду, держа снаряд над головой. Потом штанга вроде как сама собой грохнулась на помост, а я сделал неверный шаг в сторону, и словно большая птица махнула перед глазами вороненым крылом. Поплыли, закачались перед глазами лица ребят, но через несколько секунд ясность вернулась, а с нею и радость от того, что я таки одолел первые в своей жизни девяносто килограммов. Если бы шутки ради кто-нибудь догадался поднести мне цветы, я бы их принял как должное. В экипаж я возвращался в полном блаженстве. Как если бы победителем ехал домой с Олимпийских игр. Солнце казалось ярче, небо синей, люди милей.

Пусть не удивляется читатель, что радость моя возникла по столь ничтожному поводу. Не во мне дело. Дело в спорте. А спорт щедр. Щедр на все, в том числе и на радость. Чтобы почувствовать это, необязательно достигать олимпийских или мировых вершин. Вы идете вперед, вы одерживаете маленькие победы - ну хотя бы над собой, - и это постоянно питает ваш оптимизм, снова и снова зовет в путь. Пережив одну радость, оставив ее позади, вы уже начинаете подумывать о новых победах, о новой трудной борьбе.

В компании знаменитых гимнастов, исполнителей уникальных трюков, подчас услышишь о том, как кто-нибудь из них впервые сделал какую-нибудь старенькую, простенькую, заурядную "склепку". А боксеры, особенно если они из одного клуба, вдруг примутся вспоминать о давних- предавних "открытых рингах", о хитром рыжем Ваське, о его повадках и школьных делах, хотя Васька, вполне вероятно, так до третьего разряда и не дотянул. И все же Васька сделал большое дело. Он стал частью биографии большого спортсмена. И не просто частью, а неотъемлемой частью. Почему? Да потому, что дорога в сто тысяч лье начинается - с чего? С первого шага! А он, Васька, быть может, и есть этот первый шаг. Так как же можно его забыть?

И еще один очень важный факт. Спорт учит честности и труду. Он ничего не дает просто так. За каждой, даже маленькой, победой стоят тяжелые тренировки, горячий пот, преодоление своих слабостей и силы соперников. Поэтому радость спортсмена - это чистая, светлая и заслуженная радость, которую нельзя ни купить, ни продать, ни обменять. Конечно, иной раз можно победить и без особых хлопот. Но и атлеты, и болельщики в таких случаях хорошо понимают, что познали не огонь борьбы, а увидели очаг, нарисованный на стене.

Даже самый отчаянный честолюбец, давно грезящий о "золоте" олимпийской пробы, наверно, отнюдь не утолит жажды, если однажды случайно найдет под ногами оброненную кем-то олимпийскую медаль. Спорт - это не рулетка, не лотерея, не игра случая, хотя иной раз со стороны и кажется, что все обстоит именно так, а работа воли и духа, а если уж и игра, то особая, железная, где одной готовностью рисковать ничего не возьмешь, где везет тому, кто упорством, умом, трудом, умением - сам себя везет. . .

Спорт - это отличная школа жизни, с железным, но справедливым режимом, с единственными в мире экзаменаторами, которых никакой шпаргалкой и подсказкой не проведешь. И тот, кто успешно выдержал экзамен, для кого любое соперничество, любое честолюбие, любое стремление к успеху немыслимо вне честности и работы, тот может смело идти в жизнь.

Тогда, больше тридцати лет назад, я не думал об этом. Я просто радовался.
Нашу секцию вскоре принял новый тренер - мастер спорта Александр Давыдович Волошин. К тому времени я уже немного освоился с обстановкой, стал поначалу робко задумываться над истоками техники. К моему счастью, Волошин обладал своими собственными взглядами на методику тренировок, и его наставления дали первый толчок моим собственным мыслям на этот счет. Вернее, не мыслям, а догадкам. Конечно, от одних догадок пользы мало. Но ведь я не просто гадал. Свои догадки я старался поднять на ступень выше, сделать умозаключением, а для этого их нужно было либо опровергнуть, либо доказать. Вот и лез я в книги, лез за объяснениями к тренеру, спорил с товарищами, приглядывался к самым опытным из них.

'АркадийПосле трех месяцев тренировок (было это в 1946 году) я вдруг узнал, что поеду на первенство Черноморского флота в Севастополь. Сутки, остававшиеся до соревнований, меня трепала форменная лихорадка (не мог спать, не мог ни на чем сосредоточиться, с волнением думал о том, как буду выступать). Неизвестное дотоле переживание - говоря языком спортсменов, "мандраж" - так меня вымотало, что я мечтал лишь об одном: скорей бы на помост.

Я выступал тогда в полусреднем весе - до 75 килограммов. Соревнования проводились не в зале, а прямо у моря, на пирсе. Быть может, это и помогло мне прийти в себя. Ведь я начал с пирса. Так что обстановка соревнований - причальная стенка, блики на волнах, колышущиеся на ветру ленточки и матросские воротники - показалась мне родной. Пирс... Корабли уходят от него в море, в долгое плавание. Я же от пирса ушел в спорт, в "большую железную игру" и плаваю в этом море - в должности атлета, тренера, педагога, ученого - вот уже четвертый десяток лет. Спасибо тебе, пирс!

Я был здесь своим братом, родным. Бросишь взгляд в сторону и видишь руины, не до конца еще расчищенные развалины, закопченные стены, порванное и скрученное железо. А сколько вокруг участников войны, видевших смерть и кровь, хоронивших друзей! Вся обстановка, окружавшая соревнования, еще напоминала о боях, о страданиях, о пролетевшей грозе, и только на лицах людей ничего не осталось от войны. Я видел на них лишь радость жизни, доброжелательность и интерес. Чуть дрогнут руки, чуть колыхнется штанга, и уже раздается громкий дружный крик:
- Держи, Аркаша, держи!
Ну как тут не удержать! Я был в ударе. Выжал 85 килограммов, вырвал 90 и толкнул 115. Были моменты, когда облака черного тумана начинали раскручиваться в глазах, мутили сознание, но все обошлось.
Я победил, набрав в сумме троеборья 290 килограммов.
Почти на пуд - 15 килограммов - перекрыл свой лучший тренировочный результат.
Чемпион Черноморского флота! С непривычки было как-то странно прилагать к себе эти слова. К тому же, чемпионом я стал не простым, а абсолютным. Короче говоря, я прилагал титанические усилия, чтобы не показать окружающим, какая меня обуревает радость.
В спортивном мире почему-то так повелось: при любой победе сохранять невозмутимость и. делать вид, что иначе и не могло быть.
От Севастополя до Одессы не бог весть какая даль.

Не успел я толком пережить свою победу, как вторая волна счастья нахлынула на меня и понесла. Конечно, я знал, что ребята нашего экипажа будут "болеть" за меня, наверно, поздравят, пожмут руку. Но я никогда не надеялся на такую бурю чувств, какую вызвал мой маленький успех. Никто не ожидал (в том числе и я сам), что всего через три месяца тренировок мне удастся победить. Тем больший был эффект. На лицах я прочел такую неподдельную радость, их объятия, рукопожатия, хлопки по плечам были так сильны, что сначала я даже растерялся. Неужели это из-за меня загорелся такой сыр-бор!
И тут я сделал еще одно маленькое открытие: если победа добыта в честной борьбе, всегда найдутся люди, которые охотно разделят твою радость. И от этого ты сам станешь счастлив вдвойне и втройне, потому что, как говорил американский писатель Д. Холлэнд, "разделенная радость возрастает".

В 1949 году вышел срок моей службы. Кем быть? К тому времени я стал мастером спорта, меня приглашали выступать за клубы разных городов, но тяжелая атлетика, которую я полюбил всей душой, все же не лишала меня понимания того, что необходимо учиться: в первую очередь кончить десятилетку, а потом постараться поступить в институт.
Кстати сказать, в жизни многих спортсменов - это один из самых ключевых моментов. Уже достигнуты первые успехи, на очереди следующие, любой тренер не прочь взять под свое крыло, и вдруг учиться!
Спорт - это как любовь. Учеба чаще всего осознанная необходимость. Прибавьте сюда молодость, не склонную заглядывать далеко вперед, и сюжет готов.
'Аркадий
Каждый мускул, каждый твой час живет и дышит предвкушением грядущей борьбы. Ты веришь: победной борьбы. Но чтобы побеждать, надо готовиться. Надо тренироваться. Нужно отдавать спорту все, что у тебя есть.
Но, с другой стороны, и учебу побоку тоже пускать нельзя. Без крепких знаний, без специальности в наше время не проживешь. Как же быть? Раздумья, сомнения, метания...

И тут к "подающему надежды" подкатывается этакий змей- искуситель в образе тренера или мецената и произносит примерно такую прочувствованную речь: "Чудак! О чем ты думаешь? Чего ты ждешь?! Спортивный год стоит обычных десяти. Что говорят мудрые люди? Мудрые люди говорят, что учиться никогда не поздно. Учиться ты, брат, всегда успеешь. Учение - свет, а неучение - тьма. Но пока ты на это дело плюнь. Успеется. Училища, вузы, академии как стояли на месте, так и будут стоять и через год, и через два, и через три. А вот в спорте упустишь ты свое золотое время - не вернешь. Знаешь пословицу. "За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь"? А будешь тренироваться, глядишь, через годок поедешь на Европу, станешь чемпионом. Большим человеком станешь. Вот тогда и учись. Сейчас то ли поступишь, то ли нет, неизвестно, а; тогда институты сами за тебя драться будут. Выбирай любой. Понял? А раз понял, мотай на ус".

И "подающий надежды" в ответ кивает головой. Конечно, в одном искуситель прав: золотой возраст в спорте есть и не надо его упускать. Но ведь и в учебе, хотя это и не столь очевидно, есть своя золотая пора. Упустишь ее, растеряешь знания, отвыкнешь от этой своеобразной формы труда - учебы - и лишь потом почувствуешь, как нелегко, как натужно дается тебе то, что в юношеском возрасте получается как бы само собой.
'АркадийНо дело не только в том, что в тридцать лет, когда обычно уже создана, семья, учиться нелегко. Нелегко, но можно. И тот, кто делает это, достоин уважения.

Беда в другом. Поверив искусителям, "подающий надежды" подчас начинает рассматривать спорт как своего рода сберегательную книжку, вечный капитал, с которого потом можно будет получать недурной процент. Спортсмен готовится физически и растренировывается, как человек. Он думает, что, когда перчатки будут повешены на гвоздь, жизнь, сладкая жизнь покатится как салазки под гору, к радости и довольству, и будет так катиться всегда без особых тревог, трудов и забот. И это нечистое намерение - пока молод и силен растолкать всех, чтобы потом свадебным генералом быть повсюду "во первых рядах", - опаснее всего. Оно бесчестно. Оно аморально. Оно разъедает душу, как ржа разъедает металл.

И опасно. Прежде всего для тех, кто надеется так жить. Дело не только в том, что претендентов тысячи, а место на высшей ступени пьедестала почета одно.
Даже кончая спортивную карьеру чемпионом, обладателем громких званий и наград, иной атлет приходит в обычную "штатскую" жизнь зеленым, неоперившимся новичком. С запросами, но без знаний, с гонором, но без внутренней силы, за которую можно было бы его уважать. Как говорится, куча амбиции и никакой амуниции.

Бывает, помогут устроиться на хорошую работу - провалит, начнет учиться - бросит. В спорте был атлетом, а в обычной жизни оказался безвольным слабаком.
Спорт есть спорт, а жизнь есть жизнь. Не нужно стараться одно устраивать за счет другого. Как хорошо, что у меня хватило ума это понять. Я выбрал себе трудный путь - и учиться и выступать, - но с тех пор ни разу об этом не пожалел.
Итак, с билетом в кармане я последний раз окинул глазами бухту, корабли, пирс, к которому я теперь, наверно, никогда не вернусь. Прощай, Севастополь, прощайте, друзья! Прощай, флот!

Забросив свой тощий "сидор" на полку, я сел у окна, и навстречу мне побежала моя новая жизнь.
Десятилетку мне помешала закончить война, и ближайший год мне предстоит ходить в школу рабочей молодежи, в десятый класс. Я направлялся в Свердловск. В Доме офицеров Уральского военного округа меня ждала секция, которую я буду тренировать. Тем и заработаю себе на хлеб.
Жил я, мягко сказать, без особого комфорта. В сыром помещении снимал полуподвальную комнатку, где, впрочем, мне доводилось только ночевать, потому что почти все время занимала учеба и "железная игра".

Война еще давала о себе знать дороговизной, нехваткой товаров и продовольствия. Жить приходилось по спартански. По молодости лет хотелось приодеться, но возможности не позволяли, и я долго, пока не протер до дыр, донашивал свою флотскую одежонку - память о юности, о флоте и о войне.
Меня не угнетала моя жизнь. Я видел худшее. В общем, я считал, что все идет нормально. Главное - учиться и тренироваться, идти вперед.
Матери, Прасковье Александровне, после смерти отца было трудно жить одной, и я привез ее к себе. Мать привезла единственное наследство, оставшееся после отца, - костюм. Я надевал его только по праздникам, и он послужил мне несколько лет.
Собственно говоря, в широком смысле жил я не в своем подвале, а в зале штанги. Как забыть мне тренировки тех давних лет! Запах пота, блеск и лязг "блинов", лоснящиеся, разгоряченные тела ребят...

Однажды мой приятель, мастер спорта Миша Блехер, с таинственным видом отозвал меня в сторону и сказал:
- Слушай, у меня есть такая девочка, просто загляденье. Между прочим, играет в баскетбол. Хочешь, познакомлю?
- Можно! - сказал я.
И девочка пришла. После первых слов я вдруг почувствовал, что язык отказывается мне повиноваться, и надолго замолчал. Нужно было как-то спасать положение, что-то говорить, но я лишь краснел, тяжело переминался с ноги на ногу, как медведь, и... молчал. К счастью, Мишка быстро нашел выход. - Аркадий, - сказал он, - Эльвина вот играет в баскетбол. Хочет развить силу, но не знает как. Ты бы вот, в порядке шефства, просветил ее на этот счет.
Я наконец немного ожил. Начал рассказывать о методах развития силы, показывать упражнения, предложил ей попробовать кое-что самой. Видя мое усердие, ребята понимающе перемигивались и усмехались, но мне было уже не до них.

'АркадийМои советы, видимо, благотворно сказались на игре. Девушка вскоре пришла опять. Прошло совсем немного времени, и она стала моей женой. Из полуподвала мы с ней перебрались... в кабинет врача. Нет, на здоровье мы не жаловались. Просто спортклуб предоставил нам для жилья комнатку площадью метров двенадцать - бывший врачебный кабинет. Конечно, ни кухни, ни ванны, никаких удобств не было и в помине. Двери из комнаты открывались прямо в коридор, по которому то туда, то сюда постоянно сновали спортсмены. Но я не смущался. Нет худа без добра. Столовая близко. Тренировочный зал под боком. Только знай себе тренируйся, не ленись. И я тренировался всласть.

В семь часов хрипло звонил будильник, и, стряхивая с себя остатки сна, я принимался за гимнастику. В прохладном зале меня встречала тишина. Я с удовольствием проделывал упражнения, скручивал и ломал свое тело, разминал суставы, иногда, загоревшись, хватал штангу, начинал жать и толкать, но стрелка часов охлаждала мой пыл, напоминая о том, что пора кончать.

Унося с собой неутоленную жажду деятельности, я покидал зал. Кое-как позавтракав, бежал в институт. Лабораторные работы, обед, занятия в библиотеке - одно цеплялось за другое, приближая меня к тому долгожданному часу, когда начиналась "железная игра".
Мы тренировались упорно и тяжело. Но только так, наверно, и могут получить удовольствие сильные и крепкие ребята.

Зал штанги служил для нас не только местом тренировок, но и клубом, где собирались свои люди, домом, в котором была прописана дружная, крепкая семья. Мы вместе справляли семейные праздники. Вместе выезжали за город. Вместе выступали на соревнованиях. И не без успеха. Команда Свердловского Дома офицеров несколько лет подряд была бессменным чемпионом России, Вооруженных Сил.
Сколько лет пролетело. А заглянет иной раз кто-нибудь из старых друзей, скажет сакраментальное "а помнишь?...", и оглянуться не успеешь, как вечер незаметно переходит в ночь, кажется, вот-вот утро заглянет в окно, а воспоминаниям не видно конца.
'АркадийОдин Витька чего стоил! Да простит он мне такую фамильярность. Фамилию я не хочу называть. Был в нашей секции такой мухач, неоднократный чемпион России. Ему бы в изобретатели податься, а он почему-то штангу полюбил, хотя прирожденная тяга к экспериментам не давала ему покоя и здесь.
Витька был страшным сгонщиком и, не довольствуясь общепринятыми способами уменьшать свой вес, постоянно искал в этом деле новые новаторские пути. Помню, как однажды, за два часа до взвешивания, он проглотил лошадиную дозу... слабительного и стал заинтересованно ждать, что произойдет. Увы, к глубокому его разочарованию, ничего не произошло. Вес он все же кое-как согнал. Начались соревнования. Подошла очередь нашего спортсмена, и судья вызвал его на помост.

Выступали мы в Москве, в зале "Динамо" на Цветном бульваре. Витька с достоинством поправил на плече лямку трико, окунул руки в магнезию и сделал значительное, суровое, отрешенное от мирских забот лицо, с которым знающие себе цену атлеты выходят на помост. И вдруг что-то произошло. Лицо Вити дрогнуло, на нем проступило великое замешательство, потом настоящий ужас, и, нетерпеливо оглядываясь по сторонам, он бросился назад.
"Атлет, вы куда?" - спросил удивленный судья, но его и след простыл. "На решение остаются секунды", - говорил весь его вид.
В другой раз против всех спортивных установлений Виктор решил в соревнованиях сделать ставку... на алкоголь. Он где-то вычитал, что алкоголь на короткий срок увеличивает силы человека, и на этом построил весь свой нехитрый расчет. Дескать, выпью, выйду на помост, подниму вес, а когда начнется спад, соревнования уже останутся позади.

Как я уже упоминал, наш атлет помногу сгонял вес. Не ел. Спирта он принял всего 50 граммов, но и этого количества оказалось достаточно, чтобы основательно поколебать нашего дружка. Когда Витька поднял снаряд, тот начал так его мотать и таскать по помосту, что бедный Витька, как на веревочке, бегал за штангой из одного угла помоста в другой. Ноги дрожали и заплетались. Штанга уморительно вращалась над головой. Мы с ребятами лежали, схватившись за животы, а растерянный спортсмен, угробив два подхода, лишь в третьем, назло зеленому змию, зафиксировал-таки начальный вес. Но как этот вес был далек от его честолюбивых надежд. Так еще раз было доказано, что алкоголь и спорт несовместимы. Но сколько раз потом шутки и красноречивые жесты провожали нашего друга, когда он выходил на помост.
И все же тяга к творчеству, к экспериментированию оказались сильнее неудач. Опыты продолжались. После одного из них мы прозвали Витьку Алхимиком. Вот как это произошло.

Однажды на тренировке атлет растянул мышцу и по этому поводу пошел к врачу. Так случилось, что в кабинете Витька его не застал. Увидев банки с разными лечебными снадобьями и воспользовавшись тем, что никто ему не мог помешать, наш товарищ возрадовался, сердце его взыграло. Он сразу подумал: если смешать вместе несколько лекарств, получившаяся смесь должна действовать гораздо эффективней, чем каждый отдельно взятый компонент.

Не тратя времени попусту, экспериментатор взял пустую банку, смешал в ней ихтиоловую мазь, спирт, скипидар и что-то там еще. Хорошенько взболтал. Закрыл тугой пробкой и поставил отстояться.

Услышав взрыв, перепуганные, мы бросились на звук. Витька был жив-здоров, но посмотрели бы. вы на его вид! Лицо растерянное. Глаза безумные. Взорвавшись, адская смесь раскидала во все стороны липкую полужидкую черно-желтую грязь, которая потоками стекала по Витькиному лицу в груди. Пострадал не только человек. Белые стены и потолок кабинета стали похожи на картину абстракциониста. Боже, почему нас не убил хохот, я не знаю до сих пор. А каких усилий стоило потом замять скандал! При таких-то вот обстоятельствах прозвище Алхимик и закрепилось за Витькой раз и навсегда.
В Свердловске "железная игра" познакомила меня с известным в свое время силачом, издателем, устроителем дореволюционных чемпионатов борьбы Иваном Владимировичем Лебедевым. Впрочем, это было его имя "во Христе", ну а что касается мира борьбы и силы, прозвище дядя Ваня припечаталось к нему, как выжженное клеймо. Стоило в начале века произнести эти два слова, и у каждого русского, любившего французскую борьбу (а какой русский не любил тогда французскую борьбу!), огнем восторга и азарта зажигались глаза.

Дядя Ваня. Невысокого роста, но широкий в кости, громкоголосый, насмешливый, веселый, он появился в русском цирке, словно возникший из морских пучин дядька Черномор. Потому что появился он не один, а во главе целой дружины богатырей. Трудно поверить, но в те времена первые половины цирковых программ (заметим, неплохих программ. Русский цирк никогда не жаловался на скудость талантов) нередко превращались в своеобразный гарнир к главному блюду - борьбе. Еще шли последние номера, а уже на галерке поднимался легкий шум, и самые нетерпеливые, не в силах себя обуздать, начинали кричать:
- Давай борьбу!
- Борьбу! Борьбу! - подхватывали все новые и новые голоса.
И вот, наконец, наступал долгожданный миг. На арене появлялся не француз в штиблетах и канареечном жилете, не заморский гастролер в гамашах и шляпе канотье. Появлялся свой русский мужик, дядя Ваня, каких немало сидело вокруг, в картузе, в поддевке, в смазных сапогах. Грудь колесом. Улыбка во все лицо. Он отвешивал публике низкий поясной поклон и зычным голосом, способным сдвинуть с места гвардейский полк, командовал:
- Музыка - туш! Парад- алле!
Ревут трубы. Радостно лязгает медь. Богатырская разноплеменная дружина, играя мускулами, подкручивая усы, ловя на лету букеты цветов, тяжело рубит шаг. У мальчишек горят глаза. У дам розовеют щеки. Дрожит арена. Чаще бьются сердца.
У каждого силача своя роль. Один играет благородного и честного красавца любовника, которому вскоре из-за его доверчивости и простоты крепко достается от жирного негодяя, готового на любую подлость, лишь бы одержать верх, хотя в итоге, после того как борцовская драма подойдет к концу, справедливость, разумеется, восторжествует. Тут же таинственная "черная маска", человек-гора, страшный турок, доктор Смерть и т. д. и т. п. И у каждого своя выходка, свой трюк, своя роль.

Пожалуй, нужно говорить не столько о цирке, сколько о театре. Театре силы и борьбы. И вдохновенным режиссером в этом театре был несравненный дядя Ваня, который под видом чемпионатов создал такое действо, которое захватило полстраны.
Он умел пожить. В лучшие свои дни довольно богатый человек, дядя Ваня вместе с тем никогда не был жадным и мог отдать последний рубль, лишь бы человек занимался спортом. Спорт он любил больше всего на свете. Жизнь он доживал в маленькой комнатушке, рядом со спортзалом "Локомотив", где тренировал. Нередко прямо из зала ребята шагали в "апартаменты" к Ивану Владимировичу, где тот подкреплял их силы черными сухариками (только что кончилась война) и поил морковным чаем с сахарином.

Когда он тяжело заболел, мы установили дежурство у его постели. Дядя Ваня был очень плох. Последние две ночи я сидел рядом с ним и держал его за руку. Стены тесной комнаты были сплошь забиты книгами, альбомами, журналами. Среди них был и атлетический журнал "Геркулес" - любимое детище дяди Вани. В альбомах, куда я заглядывал, встречались фотографии Лебедева, "профессора атлетики", как его еще называли, снятого с многими известными людьми, с писателем Максимом Горьким, с художником Мясоедовым...

В минуты просветления дядя Ваня открывал глаза, и взор его, теплея, скользил по корешкам книг. В них осталось его прошлое. В них была вся его жизнь.
- "Геркулес" имел в русском атлетическом мире такой резонанс, что память об этом журнале сильных и красивых людей живет до сих пор. Еще до революции с его страниц прозвучали принадлежащие Лебедеву слова:
"Если наше будущее мы желаем видеть победоносным, то наше юное поколение должны мы воспитывать физически здоровым, мускулистым и сильным". В каждом атлете "Геркулес" хотел видеть не только сильного, но и красивого, гармонично развитого человека. Чувство прекрасного журнал воспитывал, печатая статьи об эстетике спорта, публикуя фотоснимки античных скульптур и отлично развитых современников, таких, как, например, Степанов, получивший в 1913 году первый приз за красоту сложения.

"Развивая свои физические силы, конечно, систематически и разумно, - призывал со страниц "Геркулеса" "отец русской атлетики" доктор В. Ф. Краевский, - мы являемся родителями сильных и здоровых людей. А за это скажут нам "спасибо" все".
Замечательный был журнал. Убежден, что нам: и сёгодня нужно подобное издание. Будь моя воля, я бы, сохранил не только старое название, но и зовущий девиз, журнала, который гласил: "Каждый человек может и должен быть сильным".

В 1950 году жизнь моя, прежде такая размеренная и спокойная, вступила в полосу перемен. В том году на соревнованиях в Харькове с мировым рекордом в рывке я стал чемпионом страны. Моя маленькая семья ждала прибавления. Одним еще куда ни шло, но с грудным ребенком ютиться в неприспособленном для жилья закутке... Я искал выхода, но никак не мог найти. В этот трудный момент меня начали звать в Киев, обещали там комнату, и я совсем было согласился, как вдруг...
Я получил приглашение прибыть к Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, который в то время командовал Уральским военным округом. С огромным волнением ступил я в его кабинет на ковровую дорожку, на другом конце которой за массивным письменным столом сидел Георгий Константинович. Сбоку стоял столик с теснящимися на нем телефонами. Увидев меня, Жуков встал, подал руку, пригласил сесть. Сам он вернулся за свой стол, я присел за маленький приставной.

Георгий Константинович поздравил меня с званием чемпиона страны, спросил, большая ли была конкуренция, как я тренировался, чтобы победить. Поначалу я волновался (Жуков слыл человеком строгим и непростым), но: он говорил со мной так мягко и доверительно, что волнение незаметно для меня самого прошло.

От тяжелой атлетики маршал перешел к другим видам спорта, называл фамилии спортсменов, вспоминал запомнившиеся ему моменты соревнований. Я с удивлением обнаружил, что Георгий Константинович хорошо разбирается в спортивном мире и судит о нем отнюдь не как дилетант. Особенно охотно говорил он о футбольных делах, о лыжном и конькобежном спорте, о лошадях. Да простится мне каламбур, лошади были его коньком.
Когда Георгий Константинович начал свою службу в армии, лошадь занимала в ней такое же место, какое сегодня занимает автомобиль. Можно только гадать, сколько тысяч верст проскакал Жуков в седле. Потом пришла другая эпоха - эпоха моторизации, но любовь к благородному животному осталась навсегда.

Знал я и то, что маршал любил лыжные прогулки и не раз прокладывал в окрестностях Свердловска свою лыжню. Зимой возле дома, где он жил, заливался каток, и Георгий Константинович, "обув железом острым ноги", охотно резал лед.

При всей своей загруженности он живо интересовался спортивной жизнью округа, "болел" за наших атлетов, помогал спортсменам и тренерам. Мне врезались в память его слова:
- Наша армия должна иметь сильных и здоровых солдат и офицеров. Ты, Аркадий, являешься одним из лучших образцов. Очень за тебя рад.
Я не вправе делать обобщений, но Георгий Константинович запомнился мне мягким и обходительным. К этому человеку я всегда питал и питаю огромное уважение. В конце беседы он сказал:
- Мне доложили о твоих трудностях с жильем. Думаю, в Киев тебе собираться не надо. Даю слово, что вопрос с квартирой мы решим. Но имей в виду, Аркадий, если уедешь, смотри, мы с тобой поссоримся.
- Товарищ маршал, - сказал я, - я остаюсь. Буду защищать спортивную честь Уральского военного округа, которым вы руководите.
Вскоре я справил новоселье в удобной квартире, где поселился с женой, матерью и родившейся вскоре дочкой.
"Работать! Учиться! Тренироваться!" - эти слова стали моим девизом на много лет вперед.

Глава 2. Родословная силы

  • Милон Кротонский - методист
  • Гаргантюа, который кричал, как тысяча чертей
  • Банкет в расторане «Медведь»
  • Азбука «железной игры»
  • Мечты о силе


Когда я впервые перешагнул порог одесского клуба "Водник" на бульваре Ришелье, я еще был слишком зелен, чтобы пытаться искать свои пути к силе. Вокруг меня атлеты жали, рвали, толкали, и все мое внимание сосредоточилось на том, чтобы самому научиться делать это не хуже друзей. Когда неизбежная пора подражания осталась позади, начали возникать первые вопросы. Самые простые: какого веса поднимать штангу? Сколько раз?
'АркадийЯ полагал, что за время своего существования человечество обязательно должно было приобрести богатейший опыт развития силы. Она нужна была всем и ценилась у всех. И теперь стоит только обратиться к накопленному опыту, и кладезь атлетической премудрости сам раскроется передо мной.

И впрямь. Еще древние греки мерились силой, поднимая камни, балки и железные ядра. Они же изобрели гантели, которые помогали им не только развивать мускулы, но и якобы совершать фантастически далекие прыжки. Но сама методика греческих тренировок, увы, канула в глубину лет.
Честь изобретения принципа постепенного увеличения нагрузок, видимо, должна быть отдана Милону из Кротона, который на заре веков купил себе молодого бычка и, чтобы развить силу, ежедневно носил его на плечах. Бычок превратился в могучего быка. И сила атлета выросла в такой же пропорции. Милон Кротонкий был так силен, что однажды ударом кулака убил свой живой снаряд и тут же за один присест съел: это было удивительно. К тому же присутствовала конкретная информация о методике. Я почувствовал к древнейшему атлету неподдельное восхищение, но по известным соображениям взять его методику на вооружение не рискнул.

Что касается гирь, то их, судя по всему, изобрел герой французского писателя эпохи Возрождения бесподобный атлет Гаргантюа. О нем тем более полезно было узнать, что еще лет за четыреста до нашего увлечения ОФП он занимался по столь широкому комплексу упражнений, что это, вероятно, до сих пор непобитый рекорд. Многоборец Гаргантюа, как уверяет Рабле: "Боролся, бегал, делал прыжки, но не с разбегу, не на одной ноге и не по-немецки. "Эти виды прыжков, - говорил гимнаст, - бесполезны и на войне не нужны". Он перепрыгивал широкие канавы, перелетал через изгороди, взбегал шагов на шесть на стену и таким образом взбирался до окна, расположенного на высоте копья.

'АркадийПлавал в глубокой воде на груди, на спине, на боку, то всем телом, то одними ногами; а то еще с книгой в руке переплывал всю Сену, не замочив ни одного листа, держа плащ в зубах, как делал Юлий Цезарь. Потом с помощью одной руки поднимался на судно и снова бросался в воду головой вперед, доставал дно, спускался к подводным частям, плавал в безднах и омутах. Затем поворачивал судно, управлял им, вел его то быстро, то медленно, по течению и против течения, останавливал судно посреди шлюза и одной рукой вел его, а другой управлялся с высоким веслом; ставил паруса, влезал на мачты по канатам, бегал по реям, устанавливал буссоль, поворачивал булинь против ветра, твердо держал руль. Выскочив из воды, быстро взбегал на гору и так же легко сбегал; на деревья карабкался, как кошка, прыгал, как второй Милон. При помощи двух отточенных кинжалов, насаженных на прочные шилья, точно крыса, взбирался на крышу дома и спускался вниз в такой позе, что ни в коем случае не мог пострадать от падения.

Метал дротик, железный брус, камень, длинное копье, рогатину, алебарду, натягивал лук и в одиночку заводил осадный арбалет, нацеливался из крепостной пищали, направлял пушку, стрелял в любую мишень: снизу вверх, сверху вниз, вперед, вбок и назад, как парфяне.
Иногда к верху башни подвязывали канат, спускавшийся до самой земли, и Гаргантюа на одних руках влезал по нему вверх, а затем спускался вниз так быстро и так уверенно, что вам никогда не проползти бы так и, по гладкому лугу. Или между двумя деревьями укрепляли огромную перекладину, и он, цепляясь за нее руками, переходил с одного конца на другой, отнюдь не помогая себе ногами, причем передвигался так быстро, что его нельзя было бы догнать даже бегом. ... Для упражнения груди и легких Гаргантюа кричал, как тысяча чертей. Я однажды слышал, как голос его, когда он звал Эвдемона, доносился от ворот св. Виктору до Монмартра. Даже у Стентора в битве под Троей не было такого голоса.
Для укрепления сухожилий ему отлили две болванки из свинца, каждая 8700 квинталов весом, которые он называл гирями. Он брал с земли по одной в каждую руку и держал их над головой..."

Впечатляющая программа! И все же мое реноме не позволяло мне кричать, как тысяча чертей. К тому же схема занятий, если честно сказать, представлялась мне несколько перетяжеленной. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как в поисках секретов силы из средних веков перенестись в более близкие к нам времена.

Для меня было большим разочарованием убедиться в том, что, существуя на земле много веков, люди только несколько десятилетий назад удосужились обратить внимание на тяжелоатлетический спорт. Вернее сказать, попытались его создать.

Наши деды под словами "тяжелая атлетика" понимали совсем не то, что сегодня понимаем мы. "Различают два вида атлетики - легкую и тяжелую, - писала вышедшая в 1905 году в С.-Петербурге брошюра "Атлетический спорт". - К первой причисляется бег, прыгание, лазание по канатам, коленопреклонение и подымание на руках.

К тяжелой атлетике причисляют бросание ядер или камней, подымание гирь или тяжестей и держание их, а также метание молота...
...К атлетике можно причислить также другие состязания, как-то: лазание по горам, игра в футбол, фехтование, гимнастика и движение как гребля, плавание, езда на велосипеде и прочее".

В начале века признанным авторитетом в мире силы был атлет и борец Евгений Сандов. Но и он в своей книге "Сила и как сделаться сильным", вышедшей в С.- Петербурге в 1900 году, в разделе "Поднимание тяжелых вещей" высказался весьма общо: "Главное правило, на это надо обращать первое внимание, чтобы не поднимать таких тяжестей, для которых требуется чрезмерное напряжение. Вообще медленно поднимаются тяжести от плеч выше головы, а быстрее - от земли до плеч. Посмотрите, сколько раз вы можете поднять данную вещь с самого начала; потом, если вы увидите, что вы можете поднять эту вещь десять раз без особого напряжения, то в следующие дни прибавляйте к ней по пяти фунтов. Продолжая увеличивать таким образом вес день за днем, старайтесь достичь того, чтобы поднимать левой рукой так же легко, как правой".

Десять с лишним лет спустя в книге А. Штольца "Силач. Самоучитель к развитию силы и мускулов" утверждалось: "Нельзя ограничить подымание больших тяжестей единичным исполнением упражнений. В то же время, дабы избегнуть дурных последствий, нельзя преувеличивать свои силы и пользоваться для упражнений тяжестью, для подъема которой надо делать большое напряжение сил. Одни только попытки подымать слишком большие тяжести крайне вредны".

Как говорится, негусто. Дело осложнялось еще и тем, что в начале века было огромное количество соревновательных программ - их не сосчитать. Каждый атлет старался отличиться в том движении, где имел наибольшие шансы на успех. Вот любопытный перечень упражнений, приведенный в книге, вышедшей в 1911 году (стиль подлинника сохраняется): "...одновременное выжимание двух гантелей; выжимание обеими руками в сидячем положении; выжимание тяжести, лежа на спине; выталкивание тяжести лежа на спине; приседания с тяжестью на плечах; приседание, держа одновременно гантель на вытянутых руках над головой; приседание с гирями в руках, вытянутыми над головой; сидеть по-турецки и подниматься, держа в руках тяжесть; выжимание ногами (при этом атлет лежит на спине и жмет тяжесть на подошвах ног); держать нa вытянутых руках над головой какую-нибудь тяжесть (штангу или гантель), затем, постепенно опускаясь, лечь на спину и потом опять подняться..."

Отягощения поднимали "на разы". Так некто А.Коркоран (Чикаго), судя по уже упоминавшейся книжке "Атлетический спорт", поднимал гантель весом 5,5 килограмма 14 тысяч раз! Состязались даже в таком экзотическом упражнении, как "приседание без тяжести": 4 июля 1899 года в Вене отличился Макс Дантгаг, присевший 6 тысяч раз в течение трех часов.

Как тут разобраться, что к чему, если под вывеской "тяжелоатлетический спорт", не соблюдая весовых категорий, не отличая силы от выносливости, не придерживаясь единой техники и общих критериев, атлеты действовали по единственному закону тех лет - "кто во что горазд". Если кто-то инстинктивно и нащупывал правильную методику, то где была гарантия, что она будет замечена и оценена, что очевидная атлетическая мода, очередное изменение в соревновательной программе или судействе не перечеркнут истину, не отбросят ее на исходные рубежи. Но и в этом хаосе наметилась постоянно действующая тенденция - учиться у чемпионов. Тенденция медленная, долгая, потому что на заре атлетики чемпионы подчас побеждали не в соответствии с реальными, познанными сегодня законами развития силы, а вопреки им. И все же дело шло к тому, чтобы атлеты не выполняли каждый раз новый набор упражнений, а соревновались по стабильной, заранее утвержденной программе.

На чемпионате мира (неофициальном) 1903 года силачи выполняли 11 упражнений. Это было не слишком удобно. И вот их осталось только пять:
"Все открытые состязания согласно постановлению Всероссийского Союза Тяжелой Атлетики, - писал в 1914 году председатель этого Союза Л, Чаплинский, - должны происходить по следующим правилам:
Во-первых, состязания состоят из пятиборья, а именно вырывания сильнейшей рукой, толкания сильнейшей рукой, вырывания двумя руками, выжимания двумя и толкания двумя..."

Это уже было кое-что. Но до полной ясности и благополучия в тяжелой атлетике было еще далеко.
"Пора взглянуть на русскую тяжелую атлетику не как на "домашнюю" забаву, а как на серьезное дело, поставленное, правда, не так широко, не так повсеместно, как за границей, - писал тот же Чаплинский. - Но в отдельных пунктах, пожалуй, не хуже, чем у наших западных соседей. Одна из причин робости русской тяжелой атлетики кроется, несомненно, в нашей неосведомленности. Русская провинция совершенно не знает ни того, каковы условия и задачи международных состязаний, ни того, как высоки мировые или русские рекорды. Вот почему не раз приходится слышать, что тот или иной провинциальный атлет дает самые рельефные проявления своей силы в каких-нибудь фантастических упражнениях и отказывается от классической тренировки только потому, что он толкает двумя "только" семь пудов, а ему рассказывали про атлетов, делавших пятнадцать..."

Сам выходец из русской провинции, я начал заниматься спортом через тридцать с лишним лет после того, как были написаны эти слова. Но вычтите из этих лет гражданскую и Великую Отечественную войны, пору разрухи и голода, сделайте поправку на то, что в дни моей атлетической молодости наука о спорте только начинала свое развитие, и вы поймете, почему из наших залов отнюдь еще не ушла тогда методика аж дореволюционного образца. Председатель этой методики - дядя Ваня Лебедев - после войны еще успел лично потренировать нас, тогдашних молодых.

В свое время в журнале "Геркулес" И. В. Лебедев, например, рекомендовал атлетам, имеющим в. жиме лучший результат - 200 фунтов, следующую схему занятий: 120X10 (120 фунтов поднимать десять раз подряд, то есть за один подход), 130X10, 140Х10, 150X5, 160X5, 170X3 и обратно: 160x5, 150X10, 140X10, 130X15, 120X20.
Вообще, характерной чертой атлетики начала века было многократное повторение многочисленных упражнений со штангой, гирями, гантелями и другими снарядами.

Человек - самое сложное и тонко устроенное существо на земле. И все, что его касается, тоже никогда не бывает простым. Сила человеческая не исключение. Как ее развивать? Опыт накапливается по крохам. И хотя во все времена люди мечтали дать ответ на этот вопрос, путь к силе занял долгие десятилетия. Путь, по которому мы не перестаем идти и теперь.

Над вопросами развития силы задумывался В. Ф. Краевский - основатель первого в России кружка силачей, "отец русской атлетики" (16 декабря 1895 года в Петербурге в Кононовском зале члены кружка доктора Краевского устроили первое публичное представление, состоявшее из атлетических и гимнастических упражнений и борцовских поединков. А в январе 1896 года в ресторане "Медведь" состоялось чествование доктора. Организатор праздника, устроенного в честь десятилетия кружка, известный русский спортсмен и меценат граф Г. И. Рибопьер в присутствии более ста человек от имени атлетов произнес приветственную речь, в которой впервые назвал Краевского "отцом русской атлетики"). Наблюдая очевидную пользу от занятий с отягощениями, рекомендуя их, широко используя добытый практикой опыт, Краевский, увы, еще только стоял у истоков силы, затрудняясь объяснить ее законы.

Другой дореволюционный авторитет - А. Н. Таушев - в 1902 году писал, что заниматься можно лишь с гирями, вес которых меньше собственного веса спортсмена. С весом же, равным собственному, можно упражняться лишь один - два раза в неделю, не больше.
По Б. Скотаку (1906 г.), вес гирь должен быть всего от 3 до 12 фунтов. Поднимать его можно 10 раз, за исключением некоторых упражнений, выполняемых 4-5 раз.
А. Штольц в 1908 году придерживался мнения, что со штангой весом 50 фунтов надо упражняться по 10 раз в подходе и через каждую неделю добавлять еще один подъем.

Короче говоря, большинство авторитетов сходилось на том, что отягощение нужно поднимать по нескольку, порядка десяти, раз подряд, избегая максимальных нагрузок, увеличивать их постепенно, плавно, но ни в коем случае не скачком.
В 20-х и 30-х годах эти взгляды серьезно поколеблены не были. Так, книга М. А. Яковлева (1927 г.) и пособие А. В. Бухарова (1932 г.) твердят о пользе выполнять за один подход большое количество повторений.

Начав заниматься штангой, я не раз "лазил" в совсем еще свежий и один из лучших в то время учебник Н. И. Лучкина, вышедший в свет в 1947 году, где, в частности, почерпнул такие советы: "Например, атлет может выжать 50 кг 10 раз подряд, а 55 - только 6- 7 раз. Следовательно, основным тренировочным весом для него должны быть 55 кг, который он должен в конце концов поднимать 10 раз подряд... После 55 кг атлет уже должен перейти к следующему весу - 60 кг, который он, естественно, поднимет вначале не более 6- 7 раз. Доведя число подниманий до 10, снова прибавить вес и т. д.".
Не правда ли, такой подход к тренировке во многом перекликается с методикой традиционного устоявшегося образца. Но пройдет всего несколько лет, и подобные советы станут звучать так, словно принадлежат далекому прошлому.

В начале века поднимание больших тяжестей рассматривалось, как раздражитель огромной силы. Поэтому многочисленные тогдашние авторитеты не забывали упомянуть об угрозе здоровью, которую таит в себе большой вес. И все же находились "революционеры", которые опрокидывали устоявшиеся взгляды и, словно бросая вызов современной им методике, работали на больших весах. Так, трехкратный чемпион мира 1903- 1905 годов Пьер Бонн, по свидетельству Ж. Дюбуа (1915 г.), для побития рекорда тренировался с весом, который лишь на 10 килограммов уступал рекордному. Один раз в неделю он выжимал все, что мог.

По данным И. Солоневича (1925 г.), Другой выдающийся тяжелоатлет, француз Шарль Ригуло, также постоянно работал впритирку к большим (75-90 процентов от максимума) весам. Это тот самый Ригуло, который первым покорил знаменитую ось Аполлона. Под прозвищем Аполлон был известен уникальный французский силач Луи Юни, имевший при росте 188 сантиметров и весе 127 килограммов бицепс объемом 49 сантиметров и предплечье - 42 сантиметра. Юни обладал колоссальной силой рук. Он, например, вырывал на прямую руку без подседа гантель весом около 100 килограммов. Но особенную известность среди атлетов получил необычный снаряд, который в честь силача до сих пор называется осью Аполлона. Это была ось от вагонетки весом в 165 килограммов, которую Луи Юни, выступая на подмостках, ежедневно поднимал на вытянутые руки. Кроме него, долго никто не мог поднять коварную ось. Дело не только в ее значительном весе. Вернее сказать, не столько. В отличие от спортивной штанги ось не проворачивалась во время подъема, как проворачивается гриф. К тому же ее толщина составляла 5 сантиметров. Даже, если физические возможности и позволяли иным силачам поднять десять с лишним пудов (это случалось очень редко), они не могли эти возможности реализовать, потому что коварная ось по причине своей большой толщины, как намыленная, выскальзывала из рук.

Первым, кто спустя три десятилетия после Юни одолел-таки заколдованную ось, оказался чемпион Олимпийских игр Шарль Ригуло.
Казалось бы, исключительные достижения Дюбуа и Ригуло - весомый аргумент в пользу их систем. Увы, большинство атлетов и тренеров, обойдя стороной возмутителей спокойствия, пошли дальше старым проторенным путем. А кто прав, это выяснилось лишь много десятилетия спустя.
Какая буря разражается в моей душе, когда я иногда просматриваю свои пожелтевшие дневники тренировок! Боже, сколько сил было затрачено зря! Я таскал железо, я поднимал тысячи тонн, а в результате ее величество сила только жалкими крохами вознаграждала мой неустанный труд. Титанический труд!

Мои ладони превратились в сплошные мозоли. После ударных тренировок я подчас еле добирался до постели, чтобы рухнуть на нее и забыться тревожным сном.
Потому что и во сне судороги усилий прокатывались, по мышцам, в них гудела тысячетонная боль; потому что мозг, как заезженная пластинка, кричал мне одни и те же слова: "Поднимай! поднимай!! поднимай!!!"

И я корчился во сне, "поднимая" приснившуюся сталь. Проснувшись, я снова шёл на битву с неумолимый безмолвным противником - штангой - и снова поднимал ее бессчетное число раз. Но в награду прибавлял к своим результатам жалкие килограммы, а мог бы прибавлять пуды. Увы, в те годы у меня была молодость, но не было сегодняшних знаний. Сегодня есть кое-какие знания, да только молодость безвозвратно ушла.
'АркадийОпыт - великолепная вещь. Но если он не освещен знанием, он слеп. Он, обольстив, может увести в сторону от правильной дороги, может жестоко обмануть, как не раз обманывал наших учителей. Быть может, и неплоха дорога, да что толку, если твоя цель лежит совсем в другой стороне.

Практика убедительно показывала, что если регулярно помногу раз нагружать одну или несколько групп мышц, то они значительно увеличиваются в объеме. И атлеты старательно "накачивали" мускулатуру, особое предпочтение по традиции отдавая мышцам рук и плечевого пояса. Многократные повторения приводили к тому, что мышцы становились крупными и рельефными, позволяли выполнить огромную по объему работу. Ну а росла ли сила? Конечно, росла, ибо в соответствии с законами физиологии сила прямо зависит от площади поперечного сечения мышечных волокон. Иными словами, чем больше объем мускулатуры, тем она сильней. Все это утверждало атлетов во мнении, что развитие мышц и развитие силы практически одно и то же. Тем более что при бытовавшей тогда технике основная работа падала на руки и плечевой пояс. Поэтому в основу тренировочного процесса легло типично силовое упражнение - жим двумя руками.

С точки зрения сегодняшних истин, атлеты старшего поколения совершали, по крайней мере, два смертных греха. Во-первых, стремясь к вполне определенной цели - поднять на соревнованиях возможно больший вес, на тренировках они никак не решались отказаться от старой, привычной методы и работали "на разы". В результате в полном противоречии с логикой упражнялись они со средними весами, а на чемпионатах замахивались на максимальные.

Во-вторых, из трех упражнений троеборья они облюбовали самое простое - жим, хотя отнюдь не на этом фланге определялся успех. Дело не только в том элементарном соображении, что два (рывок и толчок) больше, чем один (жим). Жим, оказывается, если чересчур его "ублажать", мог вырываться из-под контроля и преподносить своему хозяину весьма неприятные сюрпризы. Жим по натуре оказался жуликом. Клептомания его оказалась совершенно особого свойства. Крал он исключительно килограммы. И исключительно у рывка и толчка.

Однако вернемся к сакраментальному вопросу: какой же вес нужно поднимать? Атлеты Бонн и Ригуло, давшие на него свой ответ, не были единственными, кто высказывался за большие веса. И в ученом мире раздавались вторившие им голоса. Еще в 1895 году Рокс установил, что поднять силу на более высокий уровень можно только в том случае, если мышечная нагрузка будет значительно превосходить обычную. Именно в этом, а не в увеличении времени напряжения весь секрет.

Сам того не ведая, Рокс косвенно посягнул на методику тогдашних тренировок, обозначив магистральный путь к силе. Больший вес за меньшее время! Такой вывод могли бы сделать атлеты, если бы им взбрело в головы задуматься над работой ученого "слабака". Но что значит в спорте какие-то там скучные опыты, выкладки, размышления! Вот если бы "ученый стручок" установил рекорд!.. А раз никакого рекорда нет... Увы, атлеты тех лет были так же далеки от науки, как наука была далека от них самих. Они могли жить через дверь, но это никак не влияло на ход дел. И все осталось по-прежнему. Упражняясь со средними тяжестями, атлеты главным образом лишь на соревнованиях вспоминали о максимальных весах. Если провести параллель с бегом, тренировались они как стайеры и только в дни первенств решались на силовой спринт. Солдаты говорят: на учениях и маневрах нужно готовиться к тому, что ждет тебя на войне. Тяжелоатлетические "солдаты" старшего поколения отнюдь не всегда действовали в духе этих слов, и борьба на помосте неизменно карала их, отнимая от возможного результата килограммы и пуды. Впрочем, нашим дедам сие неосязательное обстоятельство вовсе не мешало жить, и они (как не раз потом будет и после них) охотно погрязали в самодовольстве, вновь и вновь заводя разговоры о том, что рекорды - дескать, каковы мы есть! - подходят к своему последнему рубежу. Блажен, кто верует.

При всей внешней простоте много загадок таил в себе и такой вопрос: как быть с отдельными упражнениями? Каково значение для результата каждого из них? Оставим бытовавшие когда-то многоборья. Возьмем элементарное троеборье. Можно ли заблудиться в этих трех тяжелоатлетических "соснах"?
Еще как!

Как разобраться в трех движениях? Любить их всех одинаково, как родных детей? От

Оставить комментарий

  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив